На днях редакцию нашего еженедельника посетил Рачия САРУХАН. Популярный поэт приехал в Ереван не только по личным делам, но и влекомый ностальгическими воспоминаниями. Именно поэтому он и покинул родной Ванадзор, прервав, по своему собственному определению, «добровольную ссылку».

Предлагаем вниманию читателей беседу с поэтом.

- Насколько нужна человеку литература?

- Как минимум - побольше самого современного компьютера, ибо для меня лично Книга была и до сих пор остается величайшей ценностью. Каждый мой день начинается и кончается книгами. Что же касается творчества, то ни при каком условии не хочу заниматься самокопированием. Мне стыдно представать с прежними рифмами и слогами и даже прежними звуками. Если волею Бога поэту доводится прожить столько, сколько мне сейчас, то, значит, от него требуется уже нечто особенное, чего он не мог иметь и продемонстрировать в молодости. Речь о новых восприятиях и способности по-новому выразить себя на армянском. Я себе первый судья и собственная радикальная оппозиция. Итог моих устных раздумий должен быть достоин письма. Таково мое кредо, ибо не могу не задуматься над тем, принял бы Грант Матевосян, истинный наследник Ованеса Туманяна, необходимость моего существования в письменном виде?

- Литература обращена к человеку и предназначена для того, чтобы вскрывать и познавать глубинные слои его души. Насколько это ей удается, в какой степени она оказывается способна выполнять свою миссию?

- Наверное, в зависимости от степени взаимопроникновения… В человеке разумном изменилось очень немногое, а в биологическом смысле - почти что ничего. То же самое и в мышлении. Просто одна эпоха сменяла другую, совершались все новые открытия, которые вносили в мышление человека новые факторы, выявляли в его сознании нечто новое. А человеческие чувства и вовсе не изменялись. Ненависть, любовь, козни, восторг были такими же и в прежние времена. При кажущейся уникальности все повторяется заново…

Мне кажется, что поэт обладает также даром ясновидения. Когда я читал Джойса, Пруста, то с приятным удивлением обнаружил, что в своем творчестве я использовал те же художественные приемы и методы, что и они, в частности, элементы «потока сознания». Когда я познакомился с трудами западных философов, восточных мудрецов, знаменитых психоаналитиков, они оказались вовсе не чуждыми мне - во мне, как в поэте, уже были отголоски всего этого. Я, может, и сам не знал этого, но моя строка уже сама несла это как озарение. Все было изначально и есть в наши дни (упаси Господь, я вовсе не приписываю себе эту мысль. Для поэта главное - воспринимать и воспроизводить - насколько возможно, с непохожестью почерка).

- Что сегодня видит поэт в человеческой душе? Что кроется в ней? Осталась ли душа прежней, или что-то в ней изменилось?

- Со времен Адама и Евы эмоционально ничего не изменилось. Был первый грех, первое братоубийство… Все это есть и сегодня. Разумеется, общественная формация и ее деформация играют свою роль, но каким бы ни было содержание, блуждание души все то же.

- И что же дал нам сегодняшний уклад жизни?

- То, что мы имели и не имели. Думаю, человек, более или менее знакомый с историей, должен смотреть на мир чуточку философски и спокойнее относиться к чудесам всевозможных Александров Великих… Бывают вещи, которые приходят и уходят, и когда ты относишься к ним слишком бурно и принимаешь революционные позы (а я лично революций не люблю), то потом сожалеешь. Ибо знаешь: этот вопль - ничто, ничего он не изменит (доказательство тому - блестящая жизнь Байрона). Это вовсе не вопрос отваги («Будь великодушен, Считай, что не родился»), а где-то даже идеи. Я стараюсь, чтобы эта идея была подходящей к моей сути - литературной и культурной. Другими идеями занимаются другие - политологи, политические деятели… Однако повсюду царят кризис профессионализма, эпидемия всезнайства…

- Чем больше открываешь и познаешь самого себя, тем глубже ощущаешь одиночество. Почему?

- «Ты сам, ты сам желал того, чтоб придумали тебя одиноким таким»,- сказал поэт. Одиночество - это нечто поэтическое в символическом смысле. Наверное, каждый поэт чувствует себя в обществе одиноким. И пишет, чтобы при нескольких своих «я» не быть таким одиноким: «Между мной и собой я был одинок…». У каждого человека бывают моменты одиночества. Более того, одиночество - роковой удел каждого. Наконец, одиноким приходит он и одиноким же уходит… Одиночество в человеке неизбывно. И превращать его в знамя, как это делают некоторые, что и говорить,- это претензии на баррикадность.

- По какому-то из поводов Гете заметил: чтобы написать что-то стоящее, поэт должен уединиться от общества. Что дает такая уединенность?

- Даже воплощая замысел, ты далек от всего. В этот момент ты страждешь. Отрешившись от себя, Поэт страждет: писать стихи - это как рожать в муках. Если писатель не уединится (а уединение - лишь разновидность одиночества), то он не сможет писать.

- Поэтому вы и не живете в столице и отдалены от литературных баталий?

- Нет, тут дело другое. Уединиться можно везде. Общение с людьми, особенно со старыми друзьями, не помеха твоей уединенности или одиночеству. Наоборот, оно в какой-то степени обогащает тебя, а потом ты уходишь и создаешь нечто нетленное.

- А разве эта уединенность, одиночество не таят в себе опасность отрыва от общества? Ведь еще Камю говорил: без действительности искусство ничего не стоит, хотя мало чего стоит и действительность без искусства.

- Понятное дело, что если писать абстрактно, то это не будет ни искусством, ни литературой. Именно для этого и нужно чувство меры. Каждое слово материально. Какое бы слово ты ни произнес, оно что-то да означает, а значит, уже реальность. А уединяться не означает отдаления от общества. Ведь уединяешься в реальности.

- Художник должен быть пассивным созерцателем действительности или ее активным участником?

- Я могу быть активным участником только литературной реальности. Мое отношение ко всем прочим вопросам выражено в моих строках.

- В центре модернистской и постмодернистской литературы стоял человек - со своим одиночеством, отрывом от общества, душевными терзаниями и поисками своего «я». Почему именно в ХХ веке литературным героем стал «степной волк» и почему чувство одиночества особенно глубоко и остро ощутил человек ХХ века и продолжает ощущать человек ХХI века?

- «Степной волк» стал героем литературы вовсе не в ХХ веке. Просто этот век оказался настолько плотно насыщен событиями, что человеческое мышление, отношения должны были принять иные формы, вырваться из прежней оболочки и обрести новую иным путем. В ХХ веке происходили революции, невиданные прежде геноциды, две мировые войны, да еще появился ядерный гриб. Произошли настолько глобальные вещи, что человечество охватили отчаяние и уныние. Человек оказался нечеловечески потрясен. Отчужденность, пессимизм, отсутствие перспектив сконцентрировались и в этом литературном направлении. Однако если эта планета появилась и есть (хотя, по моему мнению, разум на ней вовсе не единственный во всей этой совершенно разумной беспредельности), то, значит, у разума имеется своя особая миссия, и мне кажется, что это именно то духовное, которое, отделяясь от тьмы каждого из нас, концентрируется и превращается в нечто светлое. А вот во что и для чего - сие для меня тайна великая есть. Пчела ведь не знает, что она делает и для кого. Мед нашей поэзии тоже носит вселенский характер… Ничто не исчезает. Когда ты задумываешься, то мысль твоя становится неистребимой, а если она превращается в строчку, то тем более.

- Однако вернемся к нашей реальности. Не могу не поинтересоваться вашим мнением об армяно-турецких отношениях. Что вы думаете обо всем этом как армянин, как человек искусства?

- Я рассматриваю этот вопрос не как человек творческий. Открытие границы не сделает мои стихи лучше или хуже. Я общемировой армянин и ощущаю границы независимо от степени их открытости или закрытости. Но если народы живут в соседстве, то они должны контактировать. Когда-нибудь наступает время и для этого. А если не наступит, то войны и вечная вражда станут неизбежными. Я уверен, что в нашем случае диалог необходим, хотя в протоколах есть и сомнительные моменты. Однако в рамках здравомыслия, обусловленного памятью крови, одновременно думаю: а может, нужен был какой-нибудь «шальной сасунец», который помог бы нам избавиться от мысли, что турок умнее нас? До каких пор будем мы опасаться первого решительного шага? Нельзя же так - вечно оставлять решение вопроса будущим поколениям!.. Такого рода «политика» не избавит нас от застарелого комплекса. Но шаги следует делать по возможности верные. Без спешки и только с разумным риском.

Хоть и в неравной степени, но все мы - во всех концах света - несем свою долю ответственности. И да поможет нам Бог!