Говорить об актерском таланте Валентина Гафта, наверное, излишне - уже несколько десятилетий он восхищает зрителей своей неповторимой игрой на театральной сцене и в кино. Многим известна еще одна грань его таланта - это умение писать острые, язвительные и удивительно точные эпиграммы на своих коллег по цеху. В 80-е годы прошлого века эти эпиграммы ходили по рукам, отпечатанные на печатных машинках и размноженные через копировку. Сейчас времена изменились, и все, что тогда передавалось из рук в руки, сегодня можно свободно почитать в Интернете. Но вот незадача - эпиграмм он больше не пишет. «Вы стали терпимее к людям?» - спросила я его, на что он ответил, что просто повзрослел.

Об Армении

Я первый раз в Армении. Она произвела на меня большое впечатление. В первый день нашего приезда я битых три часа любовался Араратом. На следующий день мы отправились в горы, были в Гарни. Уезжать оттуда просто не хотелось. Сильнейшее впечатление произвел на меня Ереван. Все вокруг просто завораживает. Здесь должны рождаться прекрасные люди, и народ здесь должен жить хорошо, несмотря ни на какие трудности. Понятно, что их много - сложная география, трагическая история, войны, землетрясения... Я всегда с большим уважением относился к Армении, а сейчас я ее просто полюбил. Не буду перечислять всех великих людей Армении - здесь каждый второй гений. Мои друзья-армяне (к сожалению, многих из них уже нет с нами) - потрясающие люди, я очень многому у них научился и благодарен судьбе за счастье дружить с ними.

О «Современнике»

Я работаю в «Современнике» без малого 40 лет. За эти годы он претерпел большие изменения. Проходят годы, и с ними изменяется и театр. «Современник» появился на волне новой драматургии, когда пришли новые режиссеры - Анатолий Эфрос, его ученик Олег Ефремов… Театр был молод, а поскольку он родился не по указке сверху, ему приходилось постоянно доказывать право на свое существование. Сегодня, при нашей абсолютной свободе, смешались все ценности. И в этот сложный период еще не нашлось человека, который смог бы написать про это время так, как писали когда-то Розов, Володин, Тендряков. У нас сейчас нет такой драматургии. А театр должен жить сегодняшним днем. Иногда он ошибается, берется за пьесы, с моей точки зрения, не совсем интересные. Но театр выручают личности, актеры, которые в нем играют.

Должен сказать, что дух Ефремова, его аура ощущается в «Современнике» гораздо сильнее, чем в МХАТе, куда он впоследствии перешел и где, к сожалению, не поставил ни одного выдающегося спектакля. А здесь театр абсолютно принадлежит Ефремову и его ученице Галине Волчек, которая является продолжателем его дела. Может, не всегда это получается, но гражданская позиция и обращение к самым актуальным темам всегда были и продолжают оставаться визитной карточкой нашего театра.

Об Эфросе

Решающую роль в моей жизни сыграл Анатолий Васильевич Эфрос. Я пришел в Ленком в 1966-м. Пришел, напросился, чтобы он меня посмотрел, после чего он взял меня в свой театр. Он не учил играть, он делал нечто большее - докапывался до человека, до самого его нутра, и все это раскрывал на сцене. У него режиссура была такая, что в эпизодах, которые другие пропускают, он находил самое главное. Это ведь и в жизни так зачастую случается. Главные столкновения и самые драматические моменты во взаимоотношениях происходят тогда, когда ты этого не ждешь. Поэтому у Эфроса режиссура была совершенно неожиданная. Возможно, он находился под некоторым влиянием Феллини, но при этом его режиссура все же была самостоятельной. Если сравнивать, мне кажется, что в театре он был Феллини.

О Рязанове

Собственно говоря, я случайно попал к Рязанову. Когда он снимал «Гараж», я был занят в другой картине - в соседнем павильоне. Моя роль в «Гараже» изначально предназначалась Ширвиндту, а тот не пришел на съемку, и тогда Лиечка Ахиджакова сказала Рязанову, что тут рядом Гафт, давайте его попробуем… Рязанов ответил - нет, не зовите Гафта, он, мол, меня заговорит. Я все-таки пришел, мне дали лист бумаги с текстом, рассказали сценарий, и я тут же начал сниматься... У нас с Эльдаром как-то сразу возникла взаимная симпатия. Впоследствии я снялся во многих рязановских фильмах, но единственная роль, которая писалась специально для меня, это роль полковника Одинцова в «О бедном гусаре замолвите слово». Это действительно была моя роль... Потом я снимался у Рязанова в «Небесах обетованных», куда тоже попал случайно. Это была роль Жоры Буркова, но в самом начале съемок он скончался… Рязанов позвонил мне и попросил срочно приехать на съемочную площадку. На меня напялили седой парик, были пробы, после чего меня утвердили. Рязанов был доволен, он сказал: «Ты играешь по-другому, не так, как Жора, но тоже хорошо». Потом были другие рязановские картины: «Забытая мелодия для флейты», «Старые клячи»… Так что, можно сказать, Рязанов стал моим крестным отцом в кино, несмотря на то, что я снимался и у Петра Тодоровского, и у других хороших режиссеров, но запомнился и полюбился именно в картинах Эльдара. Что касается нашего дальнейшего сотрудничеста с Рязановым, то пока он не снимает ничего нового - денег не может достать. У него есть хорошие сценарии, но вот денег не дают. Может, дело в возрасте. Ему уже за 80, но когда Эльдар снимает, он как-то сразу молодеет.

Об эпиграммах

Я никогда специально не писал эпиграммы, все это рождалось на наших многочисленных капустниках, неизменным участником которых был и Володя Высоцкий. Это были времена, когда только ночью можно было вслух говорить о том, о чем ты думал днем. Вот тогда я и начал придумывать эпиграммы. Как мне тогда казалось, в них была какая-то правда, откровение... Я сочинял эпиграммы на своих товарищей, и писал их так, чтобы потом мне не говорили: «А ты на себя посмотри!». Никто мне этого и не говорил. Сейчас я пишу совсем другое. Многие люди искусства отмечают свои 80-летние и т. д. юбилеи. И я стал придумывать стихи, посвященные этим людям,- дирижерам, артистам, режиссерам… В них нет сарказма, в них есть нечто большее, нежели просто послания и поздравления. В них есть грусть, это печальные стихи. Уж не буду перечислять, кого мы потеряли за последние годы и даже месяцы. А что касается эпиграмм, то я их почти не пишу. То ли повзрослел, то ли не хочется больше возвращаться к тому мелкому и зарифмованному, что могут сказать все. А вот то, что на самом деле пишется,- это вслух не читается.

О спектакле «Сон Гафта, пересказанный Виктюком», в котором Гафт сыграл Сталина

Все началось с эпиграммы. Я как-то был на лекции Эдварда Радзинского, посвященной Сталину. После лекции я написал на него эпиграмму. Поскольку мы с Эдвардом были в хороших отношениях, я ему позвонил и прочел ее. А эпиграмма была такая: «Вам нравится в моей быть власти, идя на сцену, как на плаху. У вас глаза горят от страсти, и бешеный восторг от страха». После чего я спросил у Радзинского: «Как ты относишься к Сталину, Эдик?». Он ответил мне: «Я его боюсь». В это время я снимался в «Двенадцати» у Михалкова. Я прочитал эту эпиграмму Никите. Он посоветовал мне написать пьесу. На что я рассмеялся, но Никита как-то внушил мне эту мысль. Я стал собирать материал, который можно было достать, и стал писать пьесу-фантасмагорию в стихах. Закончив работу, предложил пьесу театру. Там она не очень понравилась, мне посоветовали читать ее как поэму на малой сцене. Как-то на вечере, посвященном памяти Ульянова, я разговорился за кулисами с Виктюком и Филиппенко. Мы там долго находились, и я им предложил: «Хотите, я вам почитаю отрывки из моей пьесы?». Прочитал. Виктюк сказал: «Я хочу это поставить», а Филиппенко добавил: «А я хочу это сыграть». Через два дня мы собрались у меня дома, репетировали в моей комнате. За месяц репетиций переломали все стулья. Потом показали это Галине Волчек. Галя сказала: «Это можно играть». Благодаря Волчек все это и случилось. Если бы не ее слово, ничего бы не было. Мы поставили пьесу на сцене «Современника», и она имела успех, хоть и несколько скандальный. Критика приняла ее неоднозначно. Хотя официальную критику я не воспринимаю всерьез. Самое главное - рейтинг этого спектакля сегодня очень высок, и этим все сказано.